На главную
 
В.С.Соловьев

Магомет, его жизнь и религиозное учение
 
 
  
 

ПРЕДИСЛОВИЕ

Основатель ислама называется на своем родном арабском языке Мухаммед, так в старину называли его и по-русски. Но в девятнадцатом столетии вошло у нас в употребление взятое с французского Магомет. В тек┐сте этой книжки введен мною Мухаммед, но на заглав┐ном листе я должен был сохранить привычное для публики название.
Значение Мухаммеда и основанной им религии в об┐щих судьбах человечества так важно, что писатель, занимающийся религиозной философией и филосо┐фией истории, не нуждается в особом оправдании, если он, и не будучи ориенталистом, имеет свое собствен┐ное суждение о лице и деле арабского "пророка". Но чтобы обеспечить себя от естественных в таком случае частных ошибок, я обратился за советами и указания┐ми к самому авторитетному из наших арабистов, кото┐рый с первостепенной специальной ученостью соединяет и живой интерес к общим вопросам. Считаю приятным долгом выразить свою глубочайшую призна┐тельность академику барону В.Р.Розену за любезное участие, которое он принял в моем маленьком труде.
Главным источником для этой книжки был Коран, которым я пользовался в различных переводах, старых и новых. Из менее известных у нас переводов были мне рекомендованы бароном Розеном: Rodwell, El-Kor"än, 2 ed. Lond. 1876 и Rückert, Der Koran, herausgegeben von August Müller, 1888. Из прочитанных мною сочинений о Мухаммеде и об арабах его времени укажу только глав┐ные:

Nikolaus Cusanus, De cribratione alchoran ( в собра┐нии его сочинений).
Caussin de Perceval, Histoire des Arabes, 3 т.
Sprenger, Das Leben und die Lehre des Mohammed, 3 т.
Wellhausen, Skizzen und Vorarbeiten.
August Müller, Der Islam im Morgen- und Abendland.
Hubert Grimme, Mohammed.
Rabertson Smith, The religion of Semites.

Для многих читателей не лишним будет заметить, что религиозное учение Мухаммеда, сохраненное в Коране и изложенное в настоящей книжке, так же не похоже во многих отношениях на позднейший ислам, или Мухаммеданство, как проповеди Шакъямуни Будды и уставы его общины не похожи на доктрины и учреждения северного (тибетско-монгольского) буддизма или ламаизма. Несомненно однако, что каждая из этих великих религиозных культур не есть только механическое накопление разнородных элементов, а выросла на исторической почве из живого зерна, бро┐шенного туда гением первого основателя, с именем ко┐торого не напрасно связано все дальнейшее образование.
ВСТУПЛЕНИЕ
Слоновый год
Пятьсот семидесятый год по Р.Х. был одинаково зло┐вещим для обоих владык, в непримиримой вражде между собой разделявших тогдашний исторический мир. "Самодержец Ромеев", Юстин П, в Византии, и "Царь царей", Хозрой Ануширван, в Ктезифоне, получили оба в разной форме грозное предостережение.
Еще Юстин Старый и Юстиниан, возобновляя войну с персами, решили, для отвлечения неприятельских сил, воспользоваться далеким христианским царством в Эфиопии или Абиссинии, с которым и завязали дипломатические отношения, отчасти при посредстве духовных лиц. Сношения эти привели к тому, что Аксумский негус, предки которого издавна стремились распространять свою власть на противолежащий аравийский берег Красного моря, занял своими войсками юго-западный угол Аравийского полуострова и поставил там своего наместника, причем имелось в виду двинуться впоследствии далее, к северо-восточной Аравии, где признавалось верховенство персидского царя и находились его передовые отряды. К осуществлению этого плана в больших размерах приступил в помянутом году наместник Абиссинский Абраха, собравший огромное для тех мест и времен ополчение, со многими боевыми слонами, привезенными из Африки и составлявшими для аравитян невиданную диковину. Это войско должно было двинуться из Йемена через Хиджаз в город Ятриб и оттуда к персидской границе. В Византии зна┐ли об этом предприятии и многого от него ожидали. Но по дороге из Йемена к Персии нельзя было миновать знаменитого города Мекки, бывшего некоторым федеративным центром для большей части аравийских племен. Отворить ворота Мекки абиссинскому войску значило подвергнуть всю Аравию той участи, которая постигла ее юго-западные области, значило подчиниться чужой иноплеменной власти. Решиться на это нельзя было без боя, но попытки сопротивления в открытом поле не имели успеха: перевес организованной военной силы был на стороне абиссинцев, а главное, африканские слоны с непривычки наводили ужас на арабов и их коней. Впечатление было так глубоко, что пятьсот семидесятый год перешел в историю с прозванием слонового года. Владевшее Меккой племя корейшитов и их союзники заперлись в городе и готовились к отчаянной защите. Абиссинцы обложили священный город, но в первую же ночь в их стане проявилась страшная и неведомая болезнь, от которой большая часть людей погибла, а остальные в беспорядке бежали в Йемен, но почти все были перебиты по дороге бедуинами. Это положило конец не только дальнейшим предприятиям абиссинцев, но и самой их власти в Южной Аравии и их союзу с Византией. Для греческого императора это было большое огорчение.
Но хотя персидский царь и воспользовался неудачей африканских союзников Византии и, вытеснив их из Йемена, водворил там на некоторое время свое владычество, - однако и для него 570-й год был отмечен дурным предзнаменованием. В ту самую ночь, когда нечеловеческая рука истребила союзников его врага, сам он, по преданию, был поражен зловещим чудом: все священные сосуды в его дворцовом храме были опрокинуты и разбиты, и неугасимый огонь - символ верховного божества иранцев - внезапно потух.
Если греческий император был огорчен и смущен чудесной гибелью своих союзников, если персидский царь был поражен и испуган чудесным падением своих богов, ни тому, ни другому властителю не было однако понятно все зловещее значение для них этой ночи, ибо они не могли знать, что в эту самую ночь, в доме беднейшего из жителей Мекки, Абдаллы сына Абд-эль-Мутталибова, родился мальчик, которому было суждено создать новую духовно-политическую силу, предназначенную объединить народы Востока и покончить тысячелетнюю распрю греческого и персидского царств - разрушением обоих.
ГЛАВА I
Историческая рамка
По дороге торговых караванов, отправлявшихся из Йемена и Эфиопии в Палестину и Месопотамию через Хиджаз (между средне-аравийским плоскогорьем Неджд и Красным морем), издавна главными станциями были Макораба (Мекка) и Ятриппа (Ятриб, впоследствии Медина). Первый из этих городов был торговым и религиозным центром аравийских племен, а второй имел значение международной или, лучше сказать, междурелигиозной связи Аравии с внеаравийской исторической стихией, так как в нем, кроме двух арабских племен Аус и Хазрадж, обитало много евреев, которые, подобно туземцам, составляли целые племена, или кланы (Бену-Кейнока, Бену-Надир, Бену-Корей-за), и занимали особые части города. В близком соседстве с Ятрибом (Мединой) находилась чисто иудейская колония Хейбар, а несколько подалее к северу - Тейма. Отсюда Синай и Иерусалим были ближе, чем Петербург от Москвы. Таким образом место происхождения новой религии примыкает к священным местам иудейства и христианства. Кроме этой географической связи аравийской религии с еврейско-христианским откровением, есть между ними родство племени, языка и преданий. Аравия издревле населена двумя семитическими племенами, которые Библия называет сынами Иоктана (Бытия X, 25-30) и сынами Измаила (Бытия XXV, 12-16). Оба племени говорили на одном и том же языке, весьма близком к еврейскому. Северные аравитяне задолго до Мухаммеда не только назывались измаильтянами у еврейских и у христианских писателей, но и сами они усвоили библейское сказание об Аврааме, Агари и Измаиле и обогатили его местными подробностями более или менее древнего происхождения. Источник Земзем в Мекке был тот самый, из которого явившийся по молитве Агари ангел Господень (по мусульманской версии архангел Гавриил) напоил умиравшего от жажды Измаила; небольшой четырехугольный храм или алтарь (Кааба), находившийся около этого источника, был, по преданию, построен самим Авраамом, пришедшим посетить своего изгнанного сына; черный камень-метеорит, вделанный в одну из стен Каабы, был тогда же принесен с неба архангелом Гавриилом; тут же вблизи был обломок скалы, на которую становился Авраам с Измаилом для молитвы - место Авраамово (Макам-Ибрагим). Тот факт, что все эти предания относились не к полуеврейскому Ятрибу и не к Южной Аравии, где еврейский элемент приобрел одно время даже господствующее положение, а к Мекке, где евреи никогда не жили, решительно противоречит, на наш взгляд, предположению многих новейших ученых, будто евреи произвольно навязали арабам библейское сказание об Измаиле, не имевшее будто бы первоначально никакого отношения к арабам. Еще менее вероятно, чтобы все это было просто выдумано Мухаммедом. Теория Дози, по которой сама Мекка была первоначально еврейским поселением, не нашла признания в науке.
Аравийский полуостров до Мухаммеда представлял весьма пеструю картину: остатки высокой древней культуры на юге, зачатки новой цивилизации в силу внешних влияний на севере и полудикая, наполовину кочевая жизнь в середине. В Южной Аравии, или Йемене, расположенном между Индией и Эфиопией, за много веков до Р.Х. существовали образованные государства, о которых свидетельствуют огромные развалины великолепных храмов, дворцов и разных культурных сооружений - мостов, водоемов, плотин, а также столбы с надписями об исторических событиях, на арабском языке, но особыми письменами, которые недавно удалось разобрать ученым.
Некоторые из этих надписей, относящиеся к главному из южноаравийских царств - Савскому, или Сабейскому, о котором говорится в Библии, дают твердое хронологическое указание благодаря сопоставлению их с клинообразными надписями Ассирии. А именно, и там, и здесь встречается одно и то же лицо сабейского царя или князя Итамара, или Ятаамара. Найденная в Ниневии клинообразная надпись царя ассирийского Саргона, относящаяся к 715 году до Р.Х., извещает, что этот царь получил от Итамара Савейца дань: золото, травы восточной земли, рабов, коней и верблюдов; а многие из южноаравийских надписей говорят об Ятаамаре, князе Савейском.
Падение этих южноаравийских царств, имевшее, как мы увидим, влияние на возникновение новой религии, произошло во II веке по Р.Х. и обусловлено было извне двумя главными причинами. Во-первых, после основания Александрии, особенно же с возвышением Рима, великий торговый путь из Индии в средиземноморские страны перестал проходить через Йемен (сухим путем), а отклонился к западу (Красным морем), так что царство Савское со своим главным городом Марибом, процветавшее прежде, как центральный этап этого великого пути, осталось от него в стороне и пришло в упадок. Доконало его другое бедствие случайного характера, но с которым ослабевшее царство уже не могло справиться. Огромная каменная плотина около Мариба, остатки которой сохраняются и теперь, разрушилась от землетрясения. Между тем это древнее сооружение было после международной торговли вторым главным условием благосостояния Савского царства: плотина задерживала накоплявшиеся в горах воды и позволяла распределять их сообразно нуждам земледелия. Таким образом, это разрушение плотины, навсегда запечатлевшееся в национальной памяти арабов, не только уничтожило наводнением главный город Савского царства, но и у сельского населения отняло средства к существованию; страна, уже обедневшая вследствие упадка торговли, стала теперь жертвой стихийных сил и лишилась возможности прокармливать свое густое в то время население. Многие племена арабов-Йоктанидов двинулись на север, в область Измаилитов; одно из них - племя Хозаа овладело Меккой и отняло у господствовавших там прежде корейшитов заведование Каабой. Оставшееся население Йемена вошло в состав нового государства Химьяр (Гомериты), которое просуществовало несколько веков, но в богатстве и могуществе никогда не могло сравниться с древним Савским царством. Князья и часть населения этого Химьярского государства исповедывали одно время еврейскую веру, как было у наших хозаров.
Пока на юге разрушались остатки древней аравийской культуры, на северных окраинах полуострова, под влиянием персидской и греко-римской цивилизации, кочевые арабы переходили более или менее к оседлости и даже к государственности. На северо-востоке, в низовьях Евфрата, образовалось со столицей Хира и династией Лахмидов арабское государство, ставшее в вассальные отношения к новоперсидскому царству Сассанидов; а на северо-западе, близ пределов Палестины, династия Гассанидов управляла окрестными арабами в зависимости от сирийского наместника ромейского императора. Здесь, таким образом, влияние обеих великих держав Востока уравновешивалось; в Южной Аравии они вступили в борьбу за преобладание, которая имела переменный успех и была упразднена лишь появлением Ислама. Мы видели (см. вступление), какую роль в этой борьбе имела Абиссиния, и как ее войско, предназначенное против персов, внезапно погибло перед Меккой.
Тяготившиеся абиссинским игом Химьярские князья в Йемене, ободренные неудачей своих завоевателей под Меккой, решили восстать и послали одного из своих к персидскому царю Хозрою Ануширвану просить о помощи против абиссинцев-христиан, союзников Византии. Царь послал в Йемен войско под начальством полководца Вахриза, который двукратно разбил абиссинцев, изгнал их из Аравии и утвердился сам в городе Сане, как наместник великого царя над туземными князьями.
Но дни персидского, так же как и византийского владычества в Аравии были уже сочтены. В Мекке родился человек, через которого исполнились древние обетования Божий об Измаиле, предке его: и рече ей (Агари) ангел Господень: "Умножая умножу семя твое и не сочтется от множества: се ты во чреве имаши и родшпи сына и наречеши имя ему Исмаил (Ишма-элъ значит "услышал Бога"): яко услыша Господь смирение твое. Сей будет селный человек, и руце его на всехъ u руки вспехъ на него, и предг лицемъ всея братии своея вселится". (Бытия XVI, 10-12). "О Исмаиле же се послушах тебе: и се благословихъ его, и возращу его, и умножу его зело: дванадесять языки родит и дам его в язык велий" (Бытия XVII, 20; см.также XXI, 13,18).
Родители Мухаммеда принадлежали к измаилитскому племени корейшитов, господствовавших в Мекке еще до Рождества Христова. Во II веке по Р.Х., вследствие упомянутой катастрофы в Йемене, принудившей жителей этой страны к выселению, племя Бену-Хозаа, придя с юга, овладело окрестностями Мекки, а потом и самой Меккой, отняв у корейшитов заведывание храмом. Это племя хозаитов, как и прочие южноаравийские племена, было гораздо более склонно к фетишизму и натуралистическому многобожию, нежели северяне-измаилиты, и водворение хозаитов в Мекке, без сомнения, усилило здесь идолопоклонство и способствовало косвенным образом той монотеистической реакции, которой победоносным представителем впоследствии сделался Мухаммед.
Мекка издавна была, по выражению Вельгаузена, "перекрестным пунктом в вихре внутренних народных переселений арабов. Многие народные наслоения легли на этой почве и оставили свои следы в различных святилищах и связанных с ними божьих именах".
Город обязан был своим возникновением, говорит тот же ученый, без сомнения, своему святилищу, которое в свою очередь основалось на этом месте, вероятно, благодаря источнику Земзем. Хотя мусульманское предание преувеличивает исключительное значение Каабы, но во всяком случае почитание этой древней святыни было широко распространено, и о ее значении свидетельствуют уже обширные размеры священной ограды (харам). Мекка и ее окрестности были местом паломничества в великий годовой праздник (хадж) в священные месяцы перемирия для аравийских племен. С религиозным движением толпы соединялись, как всегда бывает, социальные и торговые сношения. К хаджу приурочивались ярмарки в ближних к Мекке местечках (Указ, Мина и др.), но главное значение оставалось за Меккой как самым большим городом во всем полуострове. Раньше Ислама меккийский календарь уже был принят в большей части Аравии.
Понятно, что корейшиты не мирились с потерей своего преобладания в Мекке, и святилище мира сделалось яблоком раздора для двух племен. Наконец в V веке, по преданию, один из предков Мухаммеда сумел вернуть своему роду хозяйские права над Каабой тем же способом, каким его древний родич Израиль приобрел права первородства от своего простодушного брата.
Лет за полтораста до Мухаммеда между племенами, переселившимися из Йемена в северную Аравию, было небольшое племя Озра, поселившееся недалеко от Ятриба (Медины). "Как-то спрашивали одного бедуина: какого ты племени" - "Я - из тех людей, - отвечал он, -которые умирают, когда любят". Слышавшая это женщина воскликнула: "Он Озрит, клянусь Богом!" - Ибо Бену-Озра, замечает арабский историк, славятся по всей Аравии своей безмерной страстностью в любви". Из этого племени одна девушка Фатима вышла замуж за корейшита Килаба и родила в Мекке двух сыновей. Вскоре овдовевши, она вернулась с младшим сыном к своему племени в Ятриб, вышла там вторично замуж за соплеменника и родила ему сына Ризаха, который и воспитывался вместе с братом своим. Этот последний, как приведенный из другого племени, получил между озритами прозвание Косай, что значит выходец; с этим названием он и остался в истории.
Некоторые новейшие историки (между прочим и Авг.Мюллер) не считают Косая историческим лицом, не приводя однако убедительных оснований для своего скептического взгляда, с которым я позволю себе не согласиться. Деда Мухаммедова Мутталиба те же ученые не признают мифом, а ведь этот исторический дед только двумя поколениями был отделен от предполагаемого мифологического Косая. Хотя нет закона, определяющего, на какой степени восходящего родства наши действительные предки превращаются в мифы, однако можно принять за общее правило, что увековеченный в народной памяти прадед исторического лица не может считаться чистым мифом.
Достигши зрелого возраста, Косай вернулся в дом отца своего в Мекку, но и оттуда поддерживал добрые сношения с племенем матери и отчима. В Мекке в то время старейшим вождем хозаитов, владевших Каабой, был Холейль, у которого в руках находились и ключи от святилища. Косай с ним сошелся и женился на его дочери. Он надеялся, что тесть усыновит его и передаст ему ключи Каабы, но тот, хотя при жизни позволял ему иногда замещать себя в священной должности, однако опасался обидеть соплеменников, и, умирая, передал ключи старейшему из Бену-Хозаа, -Абу-Губшану. Но Косай не отказался от своего намерения и решился для исполнения его воспользоваться слабостью соперника. Однажды он напоил Абу-Губшана пьяным, и когда тот в полусознательном состоянии стал требовать еще пить, Косай предложил ему мех с вином в обмен за ключи от Каабы, на что тот охотно согласился. С тех пор и до сего дня всякая сделка, в которой кто-нибудь сильно одурачен, называется у арабов торгом Абу-Губшана, а чтобы выразить крайнюю степень слабоумия говорят: "Он глупее, чем Абу-Губшан".
Однако хозаиты не хотели быть жертвой этой образцовой глупости своего соплеменника и подняли оружие в защиту своих прав. Чтобы обеспечить себе победу, Косай обратился в Ятриб к сводному брату своему Ризаху, который привел ему на помощь всех Бену-Озра. Соединившись с ними, корейшиты одолели хозаитов, и Косай стал общепризнанным управителем Каабы. Он благоустроил святилище, учредил священное знамя (лива), священный налог (рифаде) и разные должности, связанные с потребностями бесчисленных богомольцев во время сборных празднеств (правильное распределение воды, распоряжение процессиями и т.п.). Этот Сеид Косай, утвердивший в Мекке власть корейшитов, родил трех сыновей, из коих младший был Абд-Менаф, а от Абд-Менафа в пятом поколении произошел Мухаммед, сокрушивший свой род и племя, но давший силу и единство всем аравийским племенам, а через них и множеству других народов Азии и Африки.

ГЛАВА II
Ранние годы Мухаммеда, его религиозное призвание
Отец Мухаммеда умер за два месяца до его рождения, а мать - когда ему было шесть лет. Воспитывал его сначала дед Абд-эль-Мутталиб, а потом дядя Абу-Талиб, которого он еще в отрочестве сопровождал в Сирию (по торговым делам), и там в Босре, по преданию, один несторианский монах, по имени Бахира, предсказал ему великую судьбу. В 584 году, во время войны между корейшитами и Бену-Хавазин, он сопровождал своих дядей в сражении при Нахле и поднимал для них падавшие стрелы. Родители Мухаммеда, хотя принадлежали к господствовавшему роду, были бедны и не оставили ему никакого состояния. До 24-летнего возраста он был в услужении у своих дядьев, пас их стада или же исполнял должность погонщика верблюдов. Несмотря на такое незначительное положение, он стал известен своими способностями и честностью и получил прозвание элвамин, что значит верный. В 594 году богатая вдова (от двух мужей) Хадиджа, дальняя родственница Мухаммеда (дочь Ховейлида, внука Абд-Менафова), обратила на него внимание и сделала своим приказчиком. Он с успехом водил ее караван в Сирию, и в следующем году она вышла за него замуж. Ей было сорок лет, ему - двадцать пять. Брак их был вполне счастлив, хотя не дал Мухаммеду мужского потомства; три сына, рожденные ему Хадиджей, умерли в детстве, дочери же - Зейнаб, Рокайя, Омм-Кольсум и Фатима остались в живых и впоследствии сделались мусульманками. Когда родилась последняя дочь, Хадидже был уже 51 год; она после того прожила еще 13 лет, и Мухаммед все время был ей верен; нет также вероятия, чтобы до брака с нею он знал женщин. Таким образом неумеренность в чувственной любви, которую обыкновенно ставят в вину Мухаммеду, относится исключительно к его старости и должна быть приписана скорее прежнему воздержанию, нежели порочным нравам. Оправдание старческих слабостей Мухаммеда и вместе с тем объяснение его тридцатилетней добродетельной жизни можно найти в его собственном, очевидно искреннем, заявлении: "Более всего на земле я любил женщин и ароматы, но полное наслаждение находил всегда только в молитве".
Сила духа, обнаруживаемая человеком, находится в прямом отношении с силой тех низших душевных страстей, которые он поборет в себе. Великая сила, обнаруженная Мухаммедом в его историческом деле, питалась его сдерживаемою страстностью. Если бы он сдерживал ее всегда и во всем, он был бы совершенным человеком, каким он не был и быть не мог. Он не имел и притязания на такое совершенство, а потому вполне несправедливо осуждать его за человеческие слабости, которые он не скрывал. Точно так же несправедливо ставить вопрос, в какой мере он был истинным и в какой ложным пророком, несправедливо уже потому, что он вовсе не выдавал себя за пророка в общепринятом теперь смысле этого слова. Название ресулаллах, которое обыкновенно дается Мухаммеду им самим и его последователями, значит посланник Божий, т.е. человек, получивший поручение, миссию от Бога. Миссия эта состояла только в том, чтобы проповедиватъ арабам единство и праведность Божию, различие добра и зла и будущий суд. Как Мухаммед верно и успешно исполнял торговые поручения, которые ему давали сначала дядья, а потом Хадиджа, так же верно и успешно исполнил он и то поручение, которое он, по своему убеждению, получил от Бога. А на какую-нибудь высшую задачу, требующую чудесных даров и полного нравственного совершенства, он не только не заявлял притязаний, но прямо и много раз утверждал, что никакой подобной задачи не имеет. После этого называть его обманщиком или лжепророком есть верх несправедливости.
Но имел ли Мухаммед действительно ту миссию, которую себе присваивал? Если видеть во всемирной истории дело случая, результат внешнего механического сцепления мелких фактов, тогда, конечно, Мухаммед не имел никакой миссии, но единственно только потому, что с этой точки зрения вообще никто никакой миссии иметь не может. Если же признавать в истории внутренний смысл и целесообразность, тогда, без сомнения, такое огромное мировое дело, как создание Ислама и основание мусульманской культуры, должно иметь провиденциальное значение, и миссия Мухаммеда не может быть отнята у него; а способ, каким он. по собственному своему свидетельству, получил ее (см.ниже), совершенно согласуется с психологическим опытом и историческими аналогиями.
Чтобы получить историческую миссию в каком-нибудь деле, необходимо прежде всего иметь прирожденное дарование или особенную способность именно к этому делу. Хотя религия назначается для всех, но не через всякого религиозные идеи открываются и вводятся в сознание и жизнь человечества. Для деятельной роли в религиозной истории так же необходимо призвание, вдохновение, гений, как и для того, чтобы совершить что-нибудь великое в области науки, искусства, политики. У Мухаммеда несомненно был специальный религиозный гений. Если бы мы никогда не читали Корана и не знали, что Мухаммед связал прочным религиозным единством добрую треть исторического человечества, то его признание, что при сильно развитой чувственности он всегда находил настоящее наслаждение только в молитве, было бы совершенно достаточно, чтобы мы сказали: вот человек гениальный в области религии. Эта религиозная гениальность была производящей причиной Ислама, ибо, благодаря ей, Мухаммед не мог удовлетвориться старой религией своих соплеменников и мог дать им новую. Разумеется, одной этой производящей причины самой по себе недостаточно; конечно, религиозный гений Мухаммеда хотя проявился бы как-нибудь при всяких обстоятельствах, но для того, чтобы он произвел именно это действие (создание Ислама), необходимо было стечение многих независимых от него определяющих условий и факторов в чем именно и состоит провиденциальный характер исторического дела.
Религией, по несомненному общему смыслу, независимо от сомнительной этимологии, мы называем то, что, во-первых, связывает человека с Богом, а во-вторых, в силу этой первой связи, соединяет людей между собой. Мухаммед знал три религии: национальную религию арабов, имевшую свое срединное святилище в его родном городе Мекке; религию Моисееву от евреев Медины, и религию христианскую преимущественно от монахов, с которыми встречался во время своих путешествий в Сирию, а также от эфиоплян, заходивших в Мекку из Йемена. (Упоминаемая в Коране религия сабиев или крестильников была лишь гностическо-христианской сектой. Остатки этих сабиев существуют и ныне в Месопотамии, и известны под именем мандейцев). Национальная религия арабов была в состоянии смешения и разложения. Первобытный натурализм местных культов, приуроченных главным образом к священным камням и деревьям, терял свою живую силу над умами по мере возвышения племен над диким состоянием и по мере развивавшегося между ними взаимодействия. Знакомством с чужими богами естественно подрывалось исключительное значение своего собственного. Самое понятие Божества хотя начинало сознаваться в своей общности, но лишь смутным и неопределенным образом. Для его обозначения у арабов искони существовало слово Аллах общего семитического корня (иль, эль и т.д.), но с этими словами кроме понятия о божестве вообще соединялось также и представление об особом главном боге владыке Каабы.
Божество представлялось внешними материальными предметами естественными и искусственными идолами, хотя, конечно, не совпадало с ними, а богопочитание состояло единственно из внешних действий, оргий и жертвоприношений; были в употреблении и человеческие жертвоприношения военнопленных и детей. Господствовавший обычай, требовавший, чтобы родители умертвляли детей женского пола (если их было много), закапывая их живыми в землю, по всей вероятности, был также связан религиозным культом (хотя некоторые родители просто не хотели иметь дочерей и закапывали всех до одной). Духи умерших, особенно убитых, требовали человеческих жертвоприношений. Мусульманские историки рассказывают между прочим, что в битве при Бедре Хабиб убил Хариса, потом (в битве при Оходе) попался в плен и был продан детям Хариса, которые сочли своей обязанностью принести его в жертву духу убитого отца.
Такое богопочитание не устанавливало никакой связи между человеком и божеством и не могло удовлетворять религиозное чувство. Так же мало оно могло служить к нравственному и социальному объединению людей. Собрание людей разных племен вокруг Каабы во время хаджа имело, конечно, важное значение, поскольку оно знакомило их друг с другом, расширяло их умственный кругозор и представляло каждому наглядным образом идею национального единства. Но для осуществления на деле этого единства такой внешний способ был, конечно, недостаточен. Как из помещения многих идолов в одном огороженном пространстве не выходило одной религии, так и временное собрание всех арабских племен около этой ограды для наружного поклонения этим пестрым богам и для торговых сделок не создавало из этих племен одного социального целого. Священные месяцы проходили, и жестокие распри с убийствами и грабежами возобновлялись с прежней силой, и долг кровавой мести из рода в род оставался отличительной чертой арабских нравов и единственным общепризнанным законом арабской жизни.

ГЛАВА III
Религиозные влияния. Ханифы
Национальная религия арабов ко времени появления Мухаммеда частью утратила всякий смысл, насколько в ней содержались мифологические представления, неясные для народа, уже вышедшего из мифологического возраста, частью же в своем культе сохраняла смысл безнравственный, состояла в освящении и возбуждении дурных влечений, особенно кровожадности в человеческих жертвоприношениях.
Между тем северные арабы недаром вели свое происхождение от отца верующих. Их лирическая поэзия, роскошно расцветшая в первые века нашей эры, показывает сильное развитие внутреннего индивидуального чувства, напряженность личной душевной жизни, которая не могла удовлетворяться ни одной внешней обрядностью, ни погружением в низшую чувственность. За отсутствием религиозных мотивов в национальной жизни, эта поэзия воспевает любовь и подвиги мужества в междоусобных войнах племен и родов. Но в эти человеческие отношения, вдохновлявшие их поэзию, арабы вкладывали такую напряженность и экзальтацию внутреннего чувства, в которой уже можно было предвидеть их религиозное будущее. Достаточно вспомнить, что про целое племя Бену Озра сложилась пословица, что они умирают, когда любят.
Безграничная преданность в любви и дружбе, верность долгу (преимущественно долгу кровавой родовой мести), мужество в борьбе с внешними опасностями (воспитанное кочевой жизнью в пустыне) и страсть к смелым подвигам (питаемая постоянными междоусобиями), вот главные положительные черты арабского национального характера, выражающие решительное преобладание в нем субъективной, личной стороны духа. Этим положительным чертам вполне соответствуют и отрицательные: равнодушие к объективной истине, как таковой, к истине внешнего факта, затем сварливость и, наконец, то упрямство, о котором свидетельствует Мухаммед в Коране: "Арабы пустыни самые упрямые в неверии и обмане" (Сура IX, 98).
Если этот и в недостатках своих сильный народ, несомненно, перерос свою традиционную религию, то он, с другой стороны, был мало способен к принятию христианства, особенно в том виде, в каком оно было для него доступно. Напряженная энергия субъективного духа, повышенное самочувствие и самоутверждение личности несовместимы ни с созерцательным аскетизмом, ни со вкусом к художественной обрядности, ни с пониманием трансцендентных богословских умозрений, ни с подчинением сложному иерархическому порядку. Между тем все эти, хотя необходимые, но все-таки второстепенные производные факторы истинной религии были уже слишком на виду в христианстве VI века и закрывали для простого взгляда внутреннюю субъективную сущность Евангелия личное жизненное единение возрождающегося человека с вочеловечившимся Богом Спасителем. Это собственно христианское начало богочеловечности воплощенного Бога и обожествляемого человека было в отвлеченной идее недоступно арабскому уму, а цельного, конкретного осуществления этой идеи он не видел в известном ему христианстве. Не нужно также забывать, что арабы Хиджаза почти не имели дела с православным христианством, и сталкивались главным образом с еретиками: монофизитами и несторианами, а у этих христиан сама основная идея христианства (совершенное соединение божества и человечества) подверглась существенному искажению. Внутреннее родство мусульманства с христианскими ересями несомненно. Внешняя историческая связь издавна признавалась, хотя не может быть доказана. Еще в XV веке Николай Кузанский (de cribratione Alchoran) утверждал, что Мухаммед принял христианство от несторианского монаха Сергия, проповедовавшего в Мекке, но потом был сбит с толку евреями. Таким образом, если для чувствительного к религиозной правде араба его национальные культы были слишком низменны, то христианство было для него слишком сложно, слишком загромождено чуждыми для непосредственного чувства объективными наслоениями догматическими, обрядовыми, иерархическими.
Между тем предание единобожной религии, связанной с именами Авраама и Измаила, по-видимому, никогда не исчезало на арабской почве. Кроме библейского Иова, который, по всей вероятности, принадлежит Аравии, в Коране часто упоминаются пророки или посланники единого истинного Бога, проповедовавшие Его различным аравийским племенам, погибшим впоследствии за непослушание этой проповеди. Так, у мидианитов был пророк Шоаиб, у темудитов Салих и у адитов Худ. Совершенно отвергать эти известия и считать эти лица и племена чистыми вымыслами, кажется, нет достаточных оснований. Как бы то ни было, понятие об едином истинном Боге и о необходимости чистого служения Ему существовало раньше Мухаммеда и между теми арабами, которые не принимали еврейства и христианства. Такие люди для приверженцев национальной религии были отделившимися, отщепенцами или, по-арабски, ханифами (слово приблизительно равнозначительное нашему еретик). Но таково было внутреннее влечение арабского духа к монотеизму, что это слово скоро утратило свой порицательный смысл и стало обозначать последователя древней веры Авраамовой и Измайловой. В этом смысле и Мухаммед называет себя ханифом.
Чем живее пробуждалось у лучших арабов религиозное сознание, тем менее могли они удовлетворяться отвлеченным понятием единобожия без всякой конкретной формы, определяющей отношение человека к Богу. Религиозное миросозерцание семитов, кроме монотеистической идеи, издревле характеризовалось идеей пророка или посланника Божия, т.е. человека, находящегося в особом личном отношении к Богу, получающего откровение свыше и становящегося посредником между Богом и людьми, которые через него получают священный закон и писание. Для арабов, как настоящих семитов, без посланника и книги нет настоящей религии. Поэтому те из ханифов, которые не кончали переходом в христианство, жили ожиданием нового пророка, который даст арабам то, что евреи получили от Моисея и христиане от Иисуса Христа. Был, правда, еще выход. Связывая свою веру с Авраамом, можно было в нем видеть своего пророка. Но вера Авраамова была слишком обща; ее признавали и иудеи, и христиане, однако для образования их религий нужны были кроме Авраама и его веры еще особые посланники и особые откровения. К тому же Авраам не оставил по себе книги. А книга была так необходима для религиозного сознания арабов, что многие ханифы, за неимением подлинных писаний Авраама, добывали и переводили с халдейского языка на арабский распространенные в Сирии и Месопотамии апокрифические Авраамовы свитки (сохоф), принадлежавшие, по всей вероятности, к священной литературе сабиев (крестильников), упоминаемых и в Коране. Но эти чужеземные апокрифы и по происхождению, и по характеру своему могли только поддерживать, но не удовлетворять религиозную потребность ханифов, и ожидание нового откровения осталось в силе среди избранных умов Аравии.
У древнейшего летописца мусульманства Ибн-Исхака находится следующий рассказ. "Однажды корейшиты собрались при Каабе вокруг одного из главных своих идолов, которому они приносили жертвы и перед которым совещались о делах своих. Раз в год бывало большое собрание и большой праздник. И вот четверо мужей отделились от прочих и, отойдя в сторону, тайно сообщили друг другу свои мысли. Это были: барака, сын Науфала, сына Асадова, племянник Хадиджи, первой жены Мухаммеда; родственник его Осман, сын Ховей риса; Убейдаллах, двоюродный брат Мухаммеда, и Зейд, сын Амра. И вот что они говорили между собой: "Сограждане наши находятся в заблуждении, они извращают истинную веру Авраамову. Доколе будем мы, как они, вертеться вокруг камня, который не видит и не слышит и не может сделать нам ничего худого или доброго. Поищем веры лучшей, чем эта". И они покинули родину свою и отправились странствовать по чужим краям, отыскивая веру ханифов, истинную веру Авраамову.
Из этих четырех трое приняли христианство, между прочим, и свойственник Мухаммеда Барака, хотя это не мешало ему ожидать нового пророка для арабов и благосклонно отнестись к посланничеству Мухаммеда. Четвертый, Зейд, не нашел удовлетворения и в христианстве. Он вернулся в Мекку таким же чистым ханифом, каким и отправился в свои религиозные поиски. Мухаммед, по преданию, часто видел и слушал его около Каабы, проповедывающего против идолопоклонства во имя чистой веры Авраамовой. "Клянусь тем, в чьих руках жизнь моя, я один из вас всех держусь религии Авраамовой". Но он при этом чистосердечно признавал недостаточность своей отрицательной проповеди, и прибавлял: "О Аллах! если бы я только знал, какой образ поклонения угоден тебе, я сейчас бы принял его; но я этого не знаю". Предприняв новое путешествие в Сирию, Зейд на обратном пути узнал о выступлении Мухаммеда с проповедью, и спешил в Мекку, чтобы разузнать, в чем дело, но на границе Хиджаза был убит разбойниками. Свои религиозные взгляды Зейд выражал не только в беседах, но и в стихотворениях, сохраненных арабскими историками; он обличал в этих стихах ложь идолопоклонства и проповедовал единого, праведного и милосердного Бога. Мухаммед очень высоко ценил его и однажды сказал (по преданию), что в день великого собрания (т.е. на страшном суде) Зейд Ибн-Амр один составит целую церковь.

ГЛАВА IV
Поручение проповедывать
Мухаммеду минуло сорок лет. Личная жизнь его была все время вполне благополучна. Жена его Хадиджа, обладавшая, как видно, необычайными силами духовными и телесными, пользовалась, несмотря на свои лета, всею прежней его привязанностью. Старшая дочь его была уже замужем, вторая помолвлена, а отсутствие мужского потомства было возмещено усыновлением двух молодых людей, безгранично ему преданных; это были: Али, сын его дяди и покровителя АбуТалиба, и Зейд ИбнХарис, невольник христианского происхождения, которому он дал свободу, а потом и усыновил. Все близкие любили Мухаммеда, сограждане уважали его за честность и благочестие; богатство жены избавляло его от материальных забот, и он мог бы жить спокойно и счастливо, если бы не заговорило в нем его религиозное призвание. По преданию, еще в первой молодости он ежегодно уходил на месяц в пустынные горы Хира, недалеко от Мекки, и там отдавался уединенным размышлениям. Его ум перерабатывал и усваивал себе те духовные влияния, которые он в обычной жизни получал от евреев, христиан и ханифов. В нем вырастало и укреплялось сознание, что боги его народа суть бездушные и бессильные идолы, а что истинный Бог один над всеми и для всех, что этот Бог, которого некогда в этой самой Мекке исповедывал праотец Авраам, открывал потом свою истину и свою волю разным народам через разных пророков, но что арабы не знали Его потому, что забыли веру Авраамову и не являлось среди них посланника Божия, который напомнил бы им и восстановил ее. После того как Мухаммед внутренне убедился в теоретической истине единобожия, для него оставались неразрешенными два практических жизненных вопроса: 1) что должен он делать, чтобы угодить единому, истинному Богу, как или чем он должен служить Ему? и 2) как помочь арабам, погрязающим в заблуждении? Оба эти вопроса разрешались одним и тем же словом проповедь; но Мухаммед эль Амин был только честный арабский купец, ничего не знавший об автономной нравственности и категорическом императиве. Уверовавши в живого Бога, он относился и к Нему так же, как, будучи приказчиком, относился к своим хозяевам. Проповедование людям истинной веры было делом Божьим, которое Аллах поручал своим избранникам, как хозяин поручает доверенному приказчику доставить свой караван по назначению. Мухаммед не мог брать на себя дела Божия, пока оно не было ему поручено самим Богом. И вот, с неудовлетворенным нравственным стремлением и неутоленной жаждой религиозного дела, тоскливо бродил он в пустынных ущельях Хира.
В месяц Рамадан 610 (а может быть 612) года, во время своего ежегодного отшельничества, зашел он в пещеру и, утомленный долгими и бесплодными размышлениями, лег и заснул. То, что произошло с ним в эту ночь в пещере, было потом разукрашено всяческими легендами; но вот его собственный простой рассказ, сохраненный в одном из преданий и отчасти засвидетельствованный Кораном. "Вдруг я почувствовал во сне, что кто-то приблизился ко мне и сказал: читай/ Я отвечал: нет] Тогда тот сдавил меня так, что я думал, что умираю, и повторил: читай] Я опять отказался и опять явившийся сдавил меня, и я услышал слова: "Читай во имя Господа твоего, который созидает человека из кровяного сгустка. Читай: Господь твой Он милосердный дает знать через писчую трость, дает знать человеку то, чего он не знал" (Сура XCVI, 1 5). Когда я это прочел, явление отступило от меня, и я проснулся. И я чувствовал, что эти слова написаны в сердце моем".
Мухаммед вернулся домой вне себя. Хадиджа с полным вниманием и доверием выслушала его рассказ, а родственник ее Барака, которого она позвала по этому случаю, сказал: "Если это правда, Хадиджа, то значит на него сошел великий Намус, сходивший некогда на Моисея, и тогда, значит, он пророк нашего народа".
После этого с Мухаммедом несколько недель не было ничего особенного, но он видимо чего-то ждал, ибо снова отправился в пустыню ранее обычного срока. Пробро┐див понапрасну в горах, он впал в страшное томление и готов был броситься с высокой скалы, чтобы избавиться от давившей его тоски. Тут вдруг какое-то чудесное сияние озарило его, и он почувствовал полную уверенность и спокойствие в душе. Но тело его изнемогало, и он вернулся домой в сильной лихорадке. Он удалился в садовую беседку и, попросивши, чтобы его завернули в плащ, лег на пол и тут в сильном нервном припадке (по ходячему мнению эпилептическом) услышал следующие слова: "Tы, завернутый в плащ! Вставай! Проповедуй Господа твоего! прославляй Его! Одежди твои очисти их! Нечистоты избегай ея! Не будь добр из своекорыстия и Господа твоего крепко держись Его! "(Сура LXXIV, 17).
После этого второго откровения Мухаммед более не колебался признать себя посланником Божиим и принять поручение свыше проповедовать арабам истинную веру и обличать их заблуждения.
Эти два первые откровения важны не по своему содержанию, которое очень обще и бедно, а потому, что в них обнаружилась для Мухаммеда особая личная связь его с Богом, установился факт его посланничества. А раз этот факт был для него вне сомнения, то впоследствии всякий прилив вдохновения, всякое внутреннее побуждение к религиозной проповеди, хотя и не сопровождавшееся никакими особенными явлениями в области внешних чувств и телесной жизни, Мухаммед мог совершенно искренно и добросовестно принимать за божественное внушение. А что те первые явления не были измышлены Мухаммедом, а произошли действительно, это доказывается, во-первых, произведенным ими действием, а во-вторых, простотой и реальностью в рассказе Мухаммеда. "Если бы он был шарлатаном, справедливо замечает Август Мюллер, то он не преминул бы сочинить побольше ярких и определенных описаний происшедшего с ним явления, говорил бы о каком-нибудь ангеле с крыльями и т.д.
Между тем не только непосредственно после своих припадков, но и впоследствии, вспоминая о них и настаивая на их истинности в виду враждебного отношения к его проповеди со стороны корейшитов, по поводу нового посетившего его видения, Мухаммед не уснащает факта никакими живописными подробностями. Вот как он говорит о нем в Суре LIII (следую немецкому переводу помянутого ученого): "Воистину то было небесное откровение. Он сам научил земляка вашего. Он, сильный крепостью, Он, могучий. Тогда встал Он, как был Он, на небе небес. Потом сходил Он ближе и ближе, пока не сошел на два выстрела из лука или еще ближе. И открыл Он слуге своему откровение, не солгало сердце, что видел он. Или вы теперь спорите, что видел он? Уже видел он Его однажды нисходящим у дерева в конце сада там сад отдохновения тогда дерево было покрыто листвою не уклонялся в сторону и не отвращался глаз его (т.е. Мухаммеда) воистину из чудес Господа своего величайшее увидел он".

ГЛАВА V
Сущность Ислама. Вера Авраамова.
Отношение к другим монотеистическим религиям
Хотя Мухаммед придавал важность и чувственным явлениям, сопровождавшим получение им божественного откровения, существенным для него было, конечно, самое это откровение, то есть Коран. Коран собственно значит чтение; но это чтение было первоначально внутренним, сердечным восприятием божественных глаголов, которые Мухаммед затем (иногда несколько времени спустя) произносил вслух и диктовал своим близким. Хотя Коран с самого начала представляется Мухаммедом как книга, но эта книга не похожа на обыкновенные писания дело рук человеческих; она существует на небе и оттуда сообщена пророку: "Воистину Твой Бог Властитель, Милосердный. Эта книга воистину идет от Владыки миров. Верный дух принес ее с неба. Он положил ее на сердце тебе, чтобы ты был посланником. Она изложена по-арабски и слог ее чист. Книги священные и древние упоминают о ней" (Сура XXVL, 191196).
Такова форма откровения по Мухаммеду. В чем же он полагал самую сущность и главное содержание истинной религии?
"Скажи тем, которые станут спорить с тобою: я отдал сердце мое Богу, также и те, что следуют за мною" (Сура Ш, 18).
"Скажи им: или мне искать другого покровителя, кроме Бога? Он сотворил небо и землю. Он питает и не питается. Я получил приказание первый (из арабов) обратиться к Исламу и не давать равного Всевышнему" (Сура VI, 14).
"Авраам сказал отцу своему Азару: воздам ли изваяниям поклонение, подобающее единому Богу? Ты и народ твой во мраке глубоком. Мы показали Аврааму славу неба и земли, чтобы сделать веру его непоколебимой. Когда ночь осенила его, он увидал звезду и воскликнул: вот мой бог! Но звезда исчезла, и он сказал: я не люблю того, что исчезает. Увидев восходящую луну, он сказал: вот мой бог, но когда луна зашла, он прибавил: если бы Господь не просветил меня, я был бы в заблуждении. Когда солнце появилось на востоке, он воскликнул: вот этот мой бог он больше других! Но когда солнце закатилось, он продолжал: народ мой! Я не причастен поклонению вашим божествам, я поднимаю чело мое к Создателю неба и земли; почитайте Его единого; я не с теми, что причисляют богов к Богу" (Там же, 7479).
"Они приравняли джиннов Богу, а те лишь создания Его. Они приписывают Ему детей в невежестве своем. Хвала Богу, далече от него такое богохульство" (там же, 100).
"Если они откажутся верить учению твоему, скажи им: мне довольно и одного Бога. Нет Бога, кроме Него; на Него возложил я все доверие свое. Он владыка верховного престола" (Сура IX, 130).
"Если вы будете неверны, то Бог все-таки останется Владыкою неба и земли. Он богат, и хвала Его в Нем Самом" (Сура IV).
"Помните вы царя, который спорил с Авраамом о Боге, давшем царство? Мой Бог, сказал Авраам, Тот, Который дает жизнь и смерть. Это я, отвечал нечестивец, даю жизнь и смерть. Но мой Бог, прибавил Авраам, поднимает солнце с востока, подними его с запада! Неверный остался в смущении, ибо Всемогущий не просвещает развратных" (Сура II, 260).
"Бог низводит дождь с небес, и сухая земля становится плодородною, не знак ли это для понимающих?" (Сура XVI, 67).
"Если бы во вселенной было много богов, ее разрушение было бы близко" (Сура XXI, 11).
"Мы внушили тебе принять веру Авраама, который был благочестив и не принадлежал к идолопоклонникам" (Сура XVI, 124).
"Он начало и конец, Он явный и сокрытый, знание Его обнимает все существующее" (Сура LVII, 3).
Хотя Бог является Мухаммеду преимущественно со стороны своего бесконечного величия, как Бог силы, как всемогущий Вседержитель, этим не устраняются и другие существенные для религии стороны в понятии Божества. В VI Суре Аллах называется 27 огож истины, а в XVII читаем: "Призывайте Бога, или призывайте Милосердного: эти два имени одинаково прекрасны". С чувством подавляющего величия Божия у Мухаммеда соединялось ясное понятие о нравственном характере Божества, о Его правде и милосердии. Свою проповедь он начинает: "во имя Бога милосердного, милостивого" (бисм Иллах эр-рахман, эр-рахим), и первая вступительная Сура есть чисто библейское славословие: "Хва┐ла Богу, Владыке миров, милосердному, милостивому, царю судного дня Поклоняемся Тебе, Господи, и молим Тебя о помощи. Направь нас на стезю спасения, на стезю тех, кому Ты умножил благодеяния Твои, кто не заслужил гнева Твоего и сохранился от заблуждения".
Единством Божиим логически требуется единство человечества, связанного с Богом, то есть единство истинной религии для всех народов. Открыть истину одним и скрыть ее от других было бы противно правде и милосердию Божию. Отсюда уже явствует, что Мухаммед не мог смотреть на Коран, как на безусловно новое откровение Человечеству, единое по происхождению, имело с самого начала одну истинную веру. "Бог всех вас создал из одного человека, и из него же Он образовал женщину, чтобы быть подругой ему" (Сура VII,189). "Первоначально все люди имели одну веру. Потом они предались религиозным спорам" (Сура X, 20).
Когда вследствие этих споров у разных народов возникли различные заблуждения и ложные религии, Бог каждому народу посылал пророка из среды его для возвращения заблуждающихся к единой истине. "Все народы имели посланников (Божиих), судивших их по правде" (там же). "Всякому народу посылали Мы посланников, проповедывавших единого Бога и отвращавших от тагута (идола). Некоторые открыли глаза для света, другие судом Божиим остались в ослеплении" (Сура XVI, 38).
Мухаммед решительно отклоняет от себя притязание быть основателем или первым провозвестником мусульманской религии: "Ислам, говорит он, есть религия Ноя, Авраама, Моисея, Иисуса" (Сура ХЫ1,11). "Скажи: мы верим в Бога, в то, что Он послал нам, что Он открыл Аврааму, Измаилу, Исааку, Иакову и двенадцати коленам, мы верим в священные книги, полученные с неба Моисеем, Иисусом и пророками, мы не полагаем между ними никакого различия мы Ему предали себя" (Сура Ш, 78).
Это единство и древность Ислама заставляют Мухаммеда осуждать всякую религиозную исключительность и требовать одинакового признания всех исторически различных проявлений истинной религии. "Те, говорит он, которые, восставая против Бога и посланников Его, полагают между ними различие, веря одному и отвергая другого, создают себе произвольную веру. Это неверные, которые будут наказаны. Но те, которые веруют в Бога и посланников Его, безразлично будут награждены" (Сура IV, 149150).
Такое безразличие, относящееся собственно к единой и истинной сущности всех монотеистических религий и к общему для всех их провозвестников факту божественного посланничества, не мешает Мухаммеду относиться к ним неодинаково с других точек зрения. Прежде всего совершенно особенное значение должен был иметь для него отец всех верующих, Авраам. Его традиционным именем освящалась, с одной стороны, та национально-религиозная почва, на которой возник Ислам, а с другой стороны, это имя связывало новую религию с прочими современными Мухаммеду "народами писаний", то есть христианами, иудеями, сабиями. Если бы Мухаммед, намереваясь дать арабам религию, имел в виду не истину, а укрепление их национальной безопасности, то он должен бы был выставить на первый план не Авраама, а традиционного родоначальника своих соплеменников Измаила, представить его пророком, посланным специально для арабов, а самого себя восстановителем религии Измаила. Но хотя Мухаммед ограничивал особенно сначала свое посланничество одними арабами, считая себя имеющим поручение от Бога именно к этому народу, однако самое поручение это состояло не в том, чтобы укреплять арабскую национальность и утверждать особое для этого народа исключительно предназначенное духовное начало, а в том, чтобы проповедовать арабам истину единобожия. А традиционным представителем этой истины в древности был не Измаил, а Авраам. Авраам не был национальным пророком, он не был послан специально к арабам; они почитали его вместе с другими народами с иудеями и христианами. Выставляя Ислам, как религию Авраама, Мухаммед надеялся сделать свою проповедь убедительной и принятие ее нравственно обязательным для добросовестных последователей Моисея и Христа. Он надеялся согласить монотеистические религии между собой, возвращая их к их общему источнику. Если иудеи и христиане, думал он, искренно одобряют веру Авраама и считают его родоначальником своей религии, то они должны принять и его, Мухаммедову, проповедь, так как он проповедует им эту самую Авраамову веру и ничего более. "Авраам не был, читаем в Коране, ни иудей, ни христианин, он был правоверный, мусульманин, поклонник единого Бога. Ближе всех к Аврааму те, которые следуют ему и этому посланнику (Мухаммеду) и веруют как он: Бог глава верующих" (Сура III, 6061).
Тут уже Авраам не ставится в ряду прочих пророков, и его религия не признается одной из безразлично равных форм монотеизма, а выставляется как безусловная норма для других монотеистических религий. Это еще настойчивее подчеркивается в Суре второй, данной также в Медине, как и третья: "Евреи и христиане говорят: примите нашу веру, если хотите встать на пути спасения. Отвечай им: мы следуем вере Авраама, который отказался кадить идолам и поклонялся только единому Богу. Скажите: мы веруем в Бога, в книгу (откровение), нам посланную, в то, что было открыто Аврааму, Измаилу, Исааку, Иакову и родоначальникам двенадцати колен. Мы верим учению Моисея, Иисуса и пророков; мы не делаем между ними никакого различия, и мы Ему (Аллаху) себя предаем. Если христиане и евреи имеют ту же веру, они находятся на том же пути; если уклоняются от него, то произведут с тобой раздор, но Бог даст тебе силу бороться с ними, потому что Он слышит и понимает все. Наша вера от Бога, и мы ей верны. Кому как не Богу давать людям религии? Скажи им: станете ли вы спорить с нами о Боге? Он Владыка и ваш, и наш. У нас наши дела, у вас ваши, но вера наша чиста. Скажете ли вы, что Авраам, Измаил, Исаак, Иаков и родоначальники колен Израилевых были иудеи и христиане?" (Сура II, 129134).
Выражения: "наша вера от Бога" и "кому как не Богу давать людям религии?" вполне объясняют, в каком смысле нужно понимать признание Мухаммедом прочих откровений без всякого различия между ними. Все эти откровения происходят от Бога, но происходят порозпъ, без всякой генетической связи между собой; поэтому Коран вовсе не зависит от прежних откровений. Он согласен с ними и подтверждает их, но он, как и они, послан прямо с неба, от единого Бога. "Нет Бога, кроме Бога живого и вечного. Он послал тебе книгу (откровение), содержащую истину, чтобы подтвердить писания, бывшие прежде нее. Раньше ее Он ниспослал Пятикнижие и Евангелие для руководства людей. Ныне послал Он просвещение" (Сура Ш, 12).
Идея постепенного откровения Божия соответственно процессу духовного развития человечества совершенно чужда Мухаммеду. Поэтому Мухаммед нигде не выставляет учение Корана, как высшую ступень религиозного развития; признаваемое им превосходство этого учения, равно как и веры Авраамовой, с которой оно безусловно тождественно, состоит не в большей полноте или высшем развитии религиозной истины, а единственно только в том, что здесь эта истина остается в своей первоначальной чистоте и простоте: "наша вера чиста". Все пророки получали чистую веру с неба, но затем она искажалась, частью от действия злого духа, частью по вине людей: "Каждый раз как Мы посылали пророков, сатана примешивал заблуждение к их учению" (Сура XXII, 51).
"Мы приняли, говорит Аллах, христиан в завет Свой, но они забыли часть Наших заповедей. Мы посеяли между ними распри и ненависть, они погаснут лишь в день воскресения. Скоро они увидят, что они сделали" (Сура V, 17).
Впрочем, помимо искажений, вносимых злобой сатаны и неверностью людей, в монотеистических религиях есть и первоначальные различия, происходящие от самого Бога. Эти различия касаются не веры, а заповедей. Вера в единого Бога и Его праведный суд одна и та же во всех откровениях, но заповеди Бог дает различным народам разные. "Бог мог соединить вас всех в одной религии, но Он хотел испытать, будете ли вы верны различным Его заповедям" (Сура V, 53).
Поэтому Мухаммед, насколько он оставался последовательным, не требовал от иудеев и христиан принятия Корана, как непременного условия спасения: они обязаны только исполнять заповеди своей религии: "Скажи: о люди Писания! у вас нет никакого основания, если вы не соблюдаете заповедей Божиих, данных в законе и Евангелии. Книга (откровение), полученная тобой от Господа твоего, увеличит ослепление многих из них; но ты не тревожься судьбою неверных. Верные иудеи, сабии и христиане, верующие в Бога и в последний день, и добродетельно живущие, будут избавлены от страха и мучений" (Там же, 7273).

ГЛАВА VI
Взгляд Мухаммеда на самого себя
Несмотря на испытанное им в "благословенную ночь" и на дальнейшие случаи вдохновения и экстаза, повторявшиеся с ним более или менее сильно и явственно при возвещении других глав Корана, Мухаммед никогда не приписывал себе сверхчеловеческого достоинства и настаивал только на истине получаемых им свыше откровений, не подтверждая их никакими знамениями и прорицаниями.
"Мухаммед только посланник Божий; другие посланники ему предшествовали. Если бы он умер или был убит, неужели вы покинете его учение? Ваше отступление повредило бы не Богу, а вам самим* (Сура Ш, 138).
В Суре IV находим следующее заявление об ограниченности знания у Мухаммеда: "Мы открыли тебе часть нашего посланничества; есть другая, относительно которой Мы оставили тебя в неведении". "Служение посланного состоит только в проповедывании" (Сура V).
"Я не говорил вам, что обладаю небесным сокровищем, что знаю тайны или что я ангел. Я проповедывал только то, что мне открыто" (Сура VI,50).
"Если бы будущее было мне открыто, я собрал бы себе сокровища и обезопасил бы себя от всяких ударов судьбы. Но я только человек, обязанный возвещать верующим угрозы и обетования Божий" (Сура VII, 188).
"Я не могу ничего изменить пишу только то, что получил через откровение" (Сура X, 16).
"Если бы какаянибудь моя заповедь, говорил Аллах Мухаммеду, вышла у тебя из памяти, или если бы у тебя требовали, чтобы ты открыл сокровища, или чтобы тебя сопровождали ангелы, не огорчайся. Твое служение только в проповедании. Управление всем существующим принадлежит Богу" (Сура XI, 15).
"Скажи: я такой же человек, как вы. Я только получил откровение, что Бог ваш есть Бог единый" (Сура XVIII, 110).
"И прежде тебя, говорит Аллах, Мы посылали вдохновенных людей, спросите у людей Писания. Мы не давали им призрачных тел; они не оставались вечно на земле" (Сура XXI, 78).
"Ты не был с Моисеем на западной стороне горы, когда Мы возложили на него Наше поручение. Ты не был в числе свидетелей. Ты не был на склоне горы Синай, когяа Мы призвали Моисея. Но божественное
милосердие избрало тебя проповедывать народу, у которого не было прежде посланных, чтобы он открыл глаза для света" (Сура XXVHI, 4446).
"Скажи: я не первый из посланных. Я не знаю, что будет со мною и с вами. Я следую тому, что мне открыто. Мне поручено только проповедывать" (Сура XLVI, 8).
Так как "люди писаний" были мусульманами прежде Корана (Сура XXVHI, 53), то миссия Мухаммеда к ним прямо не относится; он послан к арабам, не имевшим откровения прежде него: "Прежде тебя Мы не посылали им ни книги, ни апостолов" (Сура XXXIV, 43).
Коран есть писание для арабов; он не отменяет Пятикнижия и Евангелия для получивших эти книги, но он заменяет их для арабов. Религиозный закон остается прежний для народов, получивших писания; и на земле, и в последний день каждый из них судится своим пророком и по своей книге.
"Христиане пусть судят по Евангелию; кто не судит сообразно тому, что ниспослал Аллах, поступает превратно" (Сура V, 51).
"Из каждого народа Мы воздвигнем в этот (последний) день свидетеля, чтобы свидетельствовать против него: ты будешь свидетельствовать против этих (т.е. арабов)" (Сура XVI, 91).
"Покинем ли мы наших богов, говорят они, ради безумного поэта? Тот, кого они так называют, просвещенный светом истины, пришел подтвердить посланничество пророков. А вы вы испытаете жестокую казнь воздаяние праведное за ваши дела" (Сура XXXVII, 36).
ГЛАВАVП
Первые возражения, встреченные Мухаммедом
Уверенность Мухаммеда в открывшейся ему религиозной истине единого, живого и праведного Бога и в своем призвании возвещать эту истину соплеменникам, погруженным в неведение и нечестие, эта уверенность могла только укрепляться от тех возражений, которые ему пришлось услышать от этих своих соплеменников. Все такие возражения имели совершенно внешний характер и к существу дела совсем не относились. Вот самое сильное из них: "Когда убеждают неверных принять откровение Божие, они возражают: Мы следуем вере наших отцов. Должны ли они ей следовать, справедливо замечает Мухаммед, если отцы их ходили во тьме неведения и заблуждения?" (Сура П, 165).
А что отцы действительно заблуждались, это Мухаммед подтверждает указанием на безнравственные обычаи у арабов, освящавшиеся верой отцов, в особен┐ности на принесение в жертву детей и на закапывание в землю новорожденных дочерей.
"Бог не может повелевать преступлений. Скажи: Бог повелевает мне правду" (Сура VII, 2728).
Это заявление, сделанное в Мекке, выражает основное религиозное настроение Мухаммеда и указывает на внутреннюю raison d" еtre мусульманства.
Аргумент "от веры отцов", вероятно, часто выставлялся против Мухаммеда так как он неоднократно возвращается к нему в Коране/Гак в Суре ХЫП, 2223: "Каждый раз, как наши служители (говорит Аллах) проповедывали истинную веру в какомнибудь городе, старейшины народа держали им одну и ту же речь: Мы следуем вере наших отцов. Скажи: как! Даже если я приношу вам веру более правую, чем вера ваших отцов? Но они говорили: "Мы не верим твоему посланничеству".
Так как ответ Мухаммеда, что отцам должно следовать не во всем, а только в хорошем, был в своем общем внутреннем смысле мало доступен толпе, то Мухаммед дает ему другую, более конкретную и внушительную форму, напоминающую евангельское: вы отца вашего диавола есте: "Когда убеждаешь их принять религию, посланную Богом с неба, они говорят: мы следуем бого почитанию наших отцов. Не последуют ли они и за сатаной, когда он позовет их в вечный огонь?" (Сура XXXI, 20).
Другие столь же естественные, но еще более слабые и существу дела чуждые аргументы, противопоставлявшиеся Мухаммеду его неверующими соотечественниками (аргументы, также известные нам из Евангелия), состояли в требовании чудес для подтверждения божественной миссии и в указании на внешнюю незначительность проповедника. Такие аргументы не могли затруднить Мухаммеда. На требование чудес он отвечает: "Прежние пророки творили чудеса, а неверующие их всетаки убили" (Сура Ш, 180).
"Чудеса во власти Божией, но Он не совершает потому, что, и видя их, вы остались бы в неверии'. Если бы мы ангелов с неба послали, и мертвые говорили им, и мы собрали бы перед ними все чудеса, не поверили бы" (Сура ¥1,109,111).
"Если бы Коран двигал горы, разделял землю пополам и заставлял говорить мертвых, они не поверили бы". (Сура XIII, 30).
"Неверные сказали: "Мы не поверим твоему посланничеству, если ты не вызовешь из земли источника жи
вой воды, или ручья среди сада, или если ты не опустишь свода небесного и не покажешь нам открыто Бога и ангелов, или не построишь золотого дома, или не взойдешь на небо по лестнице. Да и тогда не поверим, если не пришлешь с неба книгу, которую мы могли бы читать. Скажи: "Хвала Всевышнему! я только человек, посланный к вам!" (Сура XVII, 9396).
"Если бы они видели свод небесный, обрушивающийся на их головы, они сказали бы: "Это скученные облака" (Сура Ш, 44).
Для самого Мухаммеда, если не для его невежественных противников, более всего убедительна судьба прежних проповедников истины и народов, отвергавших их.
"И прежде тебя смеялись над Нашими служителями, но вышло худо для смеявшихся" (Сура XXI, 42).
"Каждый народ отвергал посланничество посланного к нему, все народы погибли один за другим. Они называли Наших служителей обманщиками, и они погибли" (Сура ХХШ, 46).
"Они обвиняют Ислам во лжи, они услышат новость, над которой не будут смеяться" (Сура XXVI, 5).
"Когда они слышат божественное учение, они говорят: это простой человек. Он хочет отвратить нас от веры отцов. Коран это ложные выдумки, басни. Ослепленные нечестием, они называют ложью истину, которая блещет пред их глазами... Народы, бывшие прежде них, обвиняли в обмане посланников веры, но не получили и десятой доли того, что было им назначено. Они называли обманщиками посланных Моих, но как ужасно было Мое мщение!" (Сура XXXIV, 42,44).
Были некогда в Аравии два идолопоклоннические народа Темуд и Ад. "Служители веры проповедывали им поклонение единому Богу. Они отвечали: "Если бы
Он хотел нас просветить, Он послал бы нам ангелов" (Сура ХЫ, 13). Темуд и Ад погибли бесследно.
Особенно поучительным для Мухаммеда представляется пример фараона, противившегося Моисею. "Египетские волхвы, убежденные чудесами Моисея, сказали: "Мы веруем во Всевышнего, Бога Моисея и Аарона". Фараон сказал: "Разве вы можете верить без моего позволения?" (Сура XXVI, 4548).
"Пусть Моисей будет казнен смертью, сказал царь, я боюсь, чтобы он не заставил народ мой переменить религию и чтобы он не разорил моего государства" (Сура XL, 27).
"Разве я не заслуживаю предпочтения (говорит фараон) перед низким обманщиком? Он едва умеет говорить. Украшен ли он золотыми браслетами? Сопровождают ли его полчища ангелов?" Фараон обвинял своих подданных в легкомыслии, и они послуша┐лись его, потому что были нечестивы. Преступления их вызвали гнев небесный, и они были поглощены водами. Наказание их будет служить примером для потомства" (Сура XLIII, 5156).
"Старейшины народа отвечали Ною (когда он им проповедывал единого Бога): "Ты такой же человек, как мы; подлая чернь последовала за тобой без рассуждения. У тебя нет никаких заслуг, которые возвышали бы тебя над нами. Мы считаем тебя обманщиком" (Сура XI, 29).
Непримиримые противники Мухаммеда ставили ему в укор даже то, что он проповедывал на общепонятном арабском языке. В своем кратком ответе Мухаммед удачно характеризует подобные возражения: "Если бы мы изложили Коран на языке неведомом, они закричали бы: "Почему он не изложен ясно" (Сура XLI, 44).

ГЛАВА VIII
Учение Корана о предопределении и свободе. Вера и добрые дела
Неодолимое упорство противников Мухаммеда в отвержении истины, возвещаемой им по повелению Бо жию, упорство, плохо прикрываемое явно недобросовестными аргументами, естественно навело Мухаммеда на мысль, что эти его противники, так же как и предшественники их среди других племен, отвергавшие прежних пророков, делали это не по неразумию, а по злой воле, что все они люди бесповоротно осужденные, предопределенные к погибели. Этот взгляд неоднократно высказывается в Коране и занял, как известно, видное положение в последующем мусульманском богословии. Не правы однако те истори ки(между прочим и такой объективный критик Ислама, как АвгМюллер), которые приписывают Мухаммеду нелепый и богохульный догмат о предопределении ко злу, т.е. что Бог по произволу Своему предназначил одним быть добрыми и спастись, а другим быть злыми и погибнуть. Такой взгляд можно находить в отдельных изречениях Корана только вследствие неспособности Мухаммеда к точному и раздельному выражению отвлеченных идей. Но если у него не было связной и последовательной богословской системы, то у него нельзя отнять живого религиозного со знания, открывавшего ему Бога истины, Бога праведного и милосердного. Если не логическая мысль, то сердечное чувство и истинное благочестие препятствовали Мухаммеду представлять Бога несправедливым. Поэтому его вера в предопределение погибающих требует другого объяснения, основания для которого мы находим в том же Коране. Нужно различать две мысли: 1) Люди упорствуют в неверии потому, что они произвольно осуждены Богом на бесповоротную злобу и погибель, этой мысли Мухаммед нигде прямо не высказывал и, на наш взгляд, не мог высказывать; и 2) когда люди непреодолимо упорствуют в неверии это значит, что они осуждены на гибель всеведущим Богом, который, зная, что они, в глубине души своей, бесповоротно предпочли зло добру, не забоится более об их спасении, а, напротив, для своих провиденциальных целей ожесточает еще более сердце их (все равно уже ожесточенное и погибшее), как Он ожесточил сердце фараона, чтобы Моисей прославился великими знамениями. Такова Мухаммедова мысль о предопределении, основанном не на произволе Божием, а на Его всеведении и вседейственности, на которые много раз и с особым ударением указывается в Коране.
"Бог держит в руках Своих ключи сокровенного. Он один его знает. Он знает все, что на земле и в глубине моря. Лист с дерева не падает без Его ведения. Нет зернышка на земле, которое не было бы записано в книге очевидности" (Сура VI, 59).
"Все написано в книге очевидности" (Сура XI, 8).
"Бог знает, что женщина носит в утробе своей, насколько ея uterus сжимается или расширяется. Все взвешено перед Ним" (Сура XIII, 9).
То, что делает человек, делает не он, а Бог через него: "Не вы их убили (врагов Ислама), они пали под мечом Всемогущего. Не ты, Мухаммед, напал на них, а Бог, чтобы показать верный знак своего покровительства. Он знает и слышит все".
Но если все будущее, так же как настоящее и прошедшее, написано в книге очевидности, т.е. дано во все ведении Божием, и если все, что совершается, даже внешние дела самого человека, всецело зависят от Божественного всемогущества и собственно им совершаются, этим еще свобода человека не упраздняется, а только вводится в пределы чисто внутреннего, нравственного отношения его к Богу. Сделать какоенибудь внешнее дело, произвести какуюнибудь реальную перемену в предопределенном от Бога ходе вещей человек сам по себе не может, но быть добрым или злым, принять или отвергнуть предлагаемый ему закон Божий, оставаться верным этому закону или отступить от него, одним словом, быть в сердце своем с Богом или против Бога это зависит от самого человека. Что неверные были истреблены мусульманами это было дело Всемогущего, но что одни были верными, а другие неверными это зависело от них самих.
Отношение Бога к творению, требующее внутренней свободы этого последнего, указано в следующем замечательном тексте Суры XXXIII, 72: "Мы предложили (говорит Аллах) истинную веру небесам, земле, горам, они не посмели принять ее. Они трепетали перед этим бременем. Человек принял его, и стал неправедным и бессмысленным".
Конечно, совместность предопределения и свободы, даже при ограничении этой последней одним внутренним нравственным отношением человека к Богу, представляет большие теоретические трудности, но Мухаммед не был философом, и от него нельзя требовать не только разрешения, но и понимания этих трудностей. А все, что требуется для элементарного религиознонравственного уравновешения этих двух противоположных начал, дано в Коране.
Все существующее происходит от Бога; без Него человек не может совершить ничего положительного; во всех своих нормальных действиях он пользуется помощью Божией; отдельно от Бога он не производит ничего существующего, а только извращает таковое.
"Человек окружен ангелами, которые непрерывно сменяются. Бог поручил им хранить его. Он отнимает свою благодать только тогда, когда человек извратил себя" (Сура XIII, 12).
Это извращение человеком себя ни мало не изменяет не только мирового порядка, но и хода человеческой истории.
"Всякий народ имеет свой назначенный предел он не может ни ускорить, ни отсрочить его" (Сура X, 50)
"Всякая книга (т.е. всякое откровение) имеет свое назначенное время" (Сура XIII, 38).
От человека зависит только его личная судьба: если он верит и исполняет заповеди Божий, он спасается и в будущей жизни пользуется бесконечными наслаждениями; если не верит и не исполняет поведенное ему, осуждает себя на погибель в вечном огне. Для практических задач религии этого, конечно, достаточно. В Коране встречаются впрочемкак бы слабые намеки и на более возвышенные мотивы для веры и праведной жизни. Указывается мимоходом на то, что только жизнь в Боге есть истинное существование, а все остальное только призрак.
"Все, что есть на земле, пройдет; только лик Божий пребудет вечно. Слава и величие окружают его" (Сура LV.27).
"Жизнь человеческая есть обманчивое наслаждение" (Сура III, 182).
"Жизнь мира легкая игра. Истинная жизнь только в вечных обителях. Если б они это знали!" (Сура XXIX, 64).
"Эта жизнь пустая игра, но вера и страх Господень будут иметь свою награду ".
Вера есть именно то, что связывает человека с истинной жизнью; только веруя в Бога, человек уверен и в своей собственной жизни, которая сама по себе, без этой веры, есть игралище всяких случайностей и жертва всяких враждебных сил. Для религиозного сознания это имеет не только теоретический, но главным образом практический смысл. С особенной яркостью и живостью это выражается в двух заключительных Сурах Корана: CXIII и CXIV, которые хронологически принадлежат к самым ранним вдохновениям Мухаммеда в Мекке.
"Скажи: я предаюсь верой моей Богу утра, чтобы он избавил меня от зол, осаждающих человечество; от влияний луны, покрытой мраком; от колдовства тех, что дуют на узлы, и от черных замыслов завистника".
"Скажи: я предаюсь верой моей Господу людей, Царю людей, чтобы Он избавил меня от искушений сатаны, который вдыхает зло в сердце, и чтобы он защитил меня от козней джиннов и злодеев".
Коран различает две степени веры: первая, низшая, которую собственно нельзя называть верой, хотя и она имеет свою цену, состоит в признании единого Бога и внешнем повиновении Его посланному; вторая, высшая ступень, состоит во всецелой преданности Богу и святому делу (т.е. делу установления и распространения единобожия).
"Арабы говорят: "Мы веруем". Отвечай им: "Вы не веруете; говорите лучше: мы исповедуем Ислам. Вера еще не проникла в сердца ваши. Но если вы повинуетесь Богу и посланному Им, ваши дела не потеряют цены своей. Господь снисходителен и милосерд".
"Истинно верные, это те, которые безо всякого сомнения верят Богу и посланному Им и жертвуют для святого дела своей жизнью и богатствами" (Сура ХLIХ ,14,15).
Мы нигде не находим в Коране признания отвлеченной, чисто теоретической веры: Мухаммед никогда не разделяет веру от дел веры. Но, признавая в вере разные степени, он допускает соответственные степени и в делах веры. Совершенная вера выражается на деле в полном самопожертвовании; низшая степень веры довольствуется и меньшими делами исполнением необходимых предписаний религии и нравственности. Только это последнее обязательно для всех. А о такой мнимой вере, которая не выражается ни в каких добрых делах, в Коране даже не упоминается. Мухаммед всегда стоит на нераздельной религиозноэтической точке зрения. Это совершенно понятно, ибо необходимо связано с самой идеей о Боге. Так как Бог не есть только вседержительная неведомая сила, а имеет определенное свойство, или характер, так как Он, по существу Своему, есть Бог Праведный, Милосердный и Святой (т.е. чисто духовный), то и закон Божий состоит не из произвольных и непонятных требований и предписаний, а имеет определенный этический характер, из нравственных свойств "Бога людей" вытекают для верующего человека и определенные нравственные заповеди. Для верующих Бог не есть неопределенная величина, они всегда знают, чего хочет от них Бог, что Ему приятно и что неприятно. И точно так же неверный всегда за раз нарушает и религиозную, и нравственную заповедь, оскорбляя вместе и Бога, и ближнего: "он не уверовал в Бога Великого, он не позаботился о пище бедного" (Сура LXXI, 33,34).
"Он говорит: "Господь пренебрегает мною". Нет! Но вы презираете сироту. Вы не спешите насытить бедного. Вы с жадностью пожираете наследства. Вы страстно любите богатства" (Сура LXXXIX, 1721).
"Справедливость сестра благочестия. Бог обещает милосердие Свое и славную награду тем, кто с верой соединяет заслугу добрых дел".
"Бог отнимает благословение Свое от лихоимства и изливает его на милостыню. Он ненавидит неверных и нечестивых. Но верующие, которые будут делать добро, совершать молитву и творить милостыню, будут иметь награду свою у Бога, они будут избавлены от страха и казни" (Сура II, 277).
"Если вашему должнику трудно заплатить, дайте ему срок, а если хотите сделать еще лучше, отпустите ему долг его. О, если бы вы знали!" (там же, 280).
"Бог взыщет с каждого лишь по силам его. Всякий будет иметь за себя свои добрые дела и против себя содеянное им зло". Но, выставляя этот общий принцип, Коран постоянно возвращается к идее милосердия Божия, например, в следующей молитве, выражающей также нераздельность религиознонравственного настроения Мухаммеда.
"Господи! не карай нас за грехи забвения. Прости нам грехи наши. Не налагай на нас бремя отцов наших. Не обременяй нас сверх сил наших. Яви слугам Твоим прощение и снисхождение. Сжалься над нами: Ты покровитель наш" (там же, 286).
Религиозноэтическому характеру Мухаммедовой проповеди противоречат повидимому такие изречения: "Идолопоклонство хуже убийства" (там же). "Опасность изменить истинной вере хуже убийства" (там же, 187). "Бог не простит многобожия. Он отпускает по воле Своей все другие преступления; но многобожие больше всех беззаконий" (Сура IV, 116). Не нужно, однако, забывать, что языческий культ действительно находился в теснейшей связи с делами гораз до худшими простого убийства (принесение в жертву детей, безмерный разврат), так что и эта беспощадность Мухаммеда имела не исключительно религиозное, а религиознонравственное основание.
Главное дело веры относительно Бога есть молитва, относительно ближнего милостьшя,относительно собственной своей природы воздержание, или пост. Мухаммед не только по личному чувству находил в молитве единственное настоящее наслаждение, но он видел в ней дело величайшей важности.
"Когда служитель Божий остановился, чтобы молиться, джинны столпились кругом него, чтобы его слушать" (Сура LXXII, 19).
Милостыня в Исламе также не есть только внешнее предписание, а представляется как выражение истинного религиознонравственного настроения относительно ближнего, такого настроения, которое определяется не формальной справедливостью, а милосердием, которое побуждает давать другому даром и не воздавать злом за зло.
"Мы кормим вас ради одного Бога. Мы не ищем от вас ни награды, ни благодарности" (Сура LXXVI, 9).
"Если вы мстите за себя, пусть мщение не превышает обиды; но кто перенесет терпеливо, будет лучше для него: итак, переносите терпеливо обиды" (Сура XVI, 128).
Воздержание предписывается Кораном не в смысле умерщвления плоти, а лишь в смысле умеренности для сохранения чистоты душевной и нравственной свободы.
Из этих трех основных религиознонравственных заповедей важнее всех для человека средняя: милосердное отношение к ближним. Возношение души к невидимому Богу трудно для людей материальных; так же тяжело им сопротивляться влечениям низшей приоды и соблюдать воздержание; но быть милосердным одинаково способно всякое нравственное существо; быть добрым или злым зависит от внутренней сущности самого человека. Поэтому читаем в Коране: "Знаешь ли, что есть вершина (добродетели)? Выкупить пленного, накормить в дни голода сироту ближнего и нищего безвестного" (Сура ХС, 1215).

ГЛАВА IX
Учение о будущей жизни
Мы видели, что, по Корану, Бог предложил человечеству через своих пророков и посланных истинную веру, и человечество приняло это предложение. Тем самым устанавливался между Богом и людьми завет или договор, по которому человек обещает сохранять веру в единого Бога и исполнять Его заповеди, а Бог обещает верному человеку вечное блаженство. Нарушение этого договора невозможно со стороны Бога истины и правды, нарушение же его со стороны человека вредит только ему самому.
"Если вы будете неверны, то Бог всетаки останется Владыкою неба и земли. Он богат и хвала Его в Нем Самом" (Сура IV, 130).
"Сектанты много спорили, но горе тому, кто не верит в собрание великого дня" (Сура XIX, 38).
Учение об откровении в смысле завета или договора между Богом и человеком необходимо восполняется учением о последнем суде, как реализации этого договора. "День великого собрания" занимает очень важное место в Коране. Это один из главных догматов.
"Проповедуй Коран боящимся. Возвещай им, что они будут собраны перед Вечным, что у них нет другого защитника и покровителя, дабы они ходили с опасением" (Сура VI, 51).
"Кто хочет, пусть верует, а кто не хочет, пусть остается неверующим. Для этих у нас (у Бога) готов огонь' А кто верует и творит добрые дела, их награда не погибнет. Для них сады Эдема" (Сура XVIII, 2830).
После "дня великого собрания" "преграда воздвигнется между избранными и осужденными" (Сура VII, 44).
Вместо "избранные" и "осужденные" в Коране можно встретить другие термины: "мусульмане" и "неверные", но основанные на этом упреки в фанатизме и религиозной исключительности были бы несправедливы по крайней мере относительно самого Мухаммеда и его откровения. Конечно, и по Мухаммеду, спасутся только последователи Ислама, но мы знаем решительное заявление того же Корана, что Ислам был прежде Мухаммеда, что Авраам и все держащиеся веры Авраамовой истинные мусульмане. К таким принадлежат и иудеи, и христиане, исполняющие закон своих писаний; если они окажутся правыми по закону своему, то также получат вечную жизнь. С другой стороны люди, только наружно принимающие Коран, но в душе враждебные или равнодушные к нему, так называемые лицемерые или "трусы" (эльмунафикун), не суть настоящие мусульмане и не получат части своей с избранными. Таким образом, согласно основной точке зрениея Мухаммеда, окончательная судьба человека оиределя ется не исключительно религиозным, а религиозно-нравственным условием; эта судьба решится не произволом Высшей силы и не фактом исповедания той или другой религии, а внутренним отношением человека к добру и злу, действительным принятием закона Божия со стороны человека. Вот главные относящиеся сюда тексты Корана:
"Добродетельный человек и злой работают каждый за себя. Бог никому не сделает неправды" (Сура ХЫ, 46). "До него (Бога), конечно, не доходит ни мясо, ни кровь жертв, но благочестие ваше доходит до Него" (Сура XXII, 38).
"Те, кто веровал и делал добрые дела, будут введены в сады, где текут реки, обитель вечных наслаждений. Они найдут там чистых женщин и вечную тень. Бог велит вам отдавать всякому залог его и судить ближнего по правде" (Сура IV, 60,61).
"Не все, получившие писание (иудеи и христиане), похожи друг на друга. Есть между ними такие, у которых сердце прямое. Они размышляют о заповедях Божиих ночью и повинуются Ему. Они веруют в Бога и в последний день. Они проповедуют добро и осуждают зло. Они ревностно преданы делам благочестия. Эти принадлежат к праведным. Добро, что они делают, не отнимется у них. Знает Бог боящихся Его" (Сура III, 109111).
"Скажи: возвестить ли мне вещи более приятные, приготовленные для благочестивых, сады, орошенные реками, вечную жизнь, чистых супруг (гурий) и благосклонность Господа, Его же око отверсто на служителей Его. Таков удел тех, которые говорят: "Господи, мы поверили, прости нам грехи наши и избавь нас от мучений огня"; тех, которые были терпеливы, благотворительны и которые с утра умоляли милосердие Божие"" (Там же, 1315).
"Мудры те, которые послушны заповедям Господним, не нарушают союза с Ним и соединяют то, что Ему угодно было соединить. Тот, кого надежда увидет] Бога делает постоянным в бедствиях, кто совершает молитву, кто дает тайно или открыто часть имения которым Мы наделили его, и заглаживает грехи свои добрыми делами, для того награда рая...
Кто нарушает завет Божий, разделяет то, что Он соединил, и распространяет разврат по земле, будет обремененный проклятием, низвергнут в ад" (Сура XIII, 1922,25).
"Верующие, творившие добро, будут обитать в кущах райских садов" (Сура XIII, 21).
Учение Корана о будущей жизни подвергалось обыкновенно двоякому упреку: за утилитаризм, поскольку оно поощряет веру и праведность яркими картина' будущих наград, и за сенсуализм, поскольку оно представляет сами эти награды в виде чувственных на слаждений. Оба эти упрека несправедливы. Во всех религиях лучшие люди нравственны из любви к добру и из отвращения ко злу, а люди низшего разряда держатся нравственных правил по внешним соображениям. Идеал мусульманина человек, который, подобно Мухаммеду, может сказать про себя: я отдал сердце мое Богу, и который находит в общении с Богом единственное истинное наслаждение, и в Коране заявляется, что праведные добродетельны бескорыстно, ради одного Бога (см. выше).
Что касается до вошедшего в поговорку сенсуализм Мухаммедова рая, то он заключается более в способ изображения будущей жизни, нежели в понятии о ней. Принцип этой жизни есть всетаки и для Мухаммед непосредственное общение с Богом (см. подчеркнутые места в вышеприведенных текстах). Но, веруя вместе с ортодоксальным иудейством и христианством не в отвлеченное бессмертие души, а в воскресение целого человека, Ислам естественно должен был и будущую по | воскресении жизнь представлять, как полноту бытия не только духовного, но и телесного. А то или другое I представление конкретной обстановки этого бытия, конечно, не имеет принципиального и догматического значения. Если для верующего иудея или для христианина из иудеев, тоскующего о разрушенном Иерусалиме, царство Божие представляется, как идеальный город, как Иерусалим, сходящий с небес, то для окруженного пустыней араба столь же естественно место вечного блаженства рисуется, как сад, напоенный реками. Не следует, впрочем, забывать и библейское представление о земном рае, как о саде, омываемом четырьмя реками.
Коране ничего определенного не говорится: ни из чего не видно, чтобы "чистые супруги" с большими глазами бы | ли предназначены для физиологических отношений.
Для Мухаммеда, так же как и для христианских (мистиков, занимавшихся этим предметом, например |для Сведенборга, вечная жизнь есть действительное (общение с Богом, непрерывно осуществляемое во внутренних состояниях и в конкретных ощутительных об |разах. Прежде чем осуждать эту идею, подождем, чтобы нам дали по этому предмету другую, лучшую. |Таково было в главных чертах учение Мухаммеда о |Боге и Его свойствах, о Его откровениях, о заповедях Божиих, о судьбе злых и добрых, о воскресении и буду |щей жизни. Это учение было весьма неполно, но в нем не |было ничего ложного, а сравнительно с национальной религией арабов оно представляло огромный успех ре|лигиозного сознания. Выступая с этой проповедью в своем родном городе, Мухаммед исполнял зараз две обязанности: обязанность послушания относительно эога, сказавшего ему: "Проповедуй!" и обязанность

ГЛАВА Х
Первая проповедь, первые преследование и обращения
Семья Мухаммеда со включением усыновленных Алия и Зейда безусловно поверила его призванию.По началам родового быта Аравии, между отдельно! семьей и целым племенем или родом (в широком смысле этого слова) корейшитов были промежуточные родовые звенья, из коих первым для Мухаммеда был дом Хаши мов, т.е. все потомки прадеда Мухаммедова Хашима Итак, Мухаммеду, желавшему правильно действовать в народе своем, предстояло обратиться прежде всего к этим родным своим, ко всем сынам Хашимовым. Он пригласил их на собрание и объявил о своем посланничестве. Все пришли в удивление и негодование, ибо ожида сообщения о какомнибудь серьезном коммерческом или разбойничьем деле. Один из дядьев Myxaммeда Абу-Лахаб, выразил общее мнение, закричавши: "Что тебе удавиться! Так за этимто ты созывал нас?" Все разошлись со смехом и ругательствами. Сын этого самого АбуЛахаба был уже помолвлен с дочерью Мухамеда, Рокайей, но теперь старик, серьезно сочтя своего племянника и предположенного свата сумасшедшим взял назад свое согласие. Но Рокайя, отличавшаяся красотою, скоро нашла себе другого жениха -- Османа
Ибн-Аффана из знатного семейства Омайядов. Осман, породнившись с Мухаммедом, стал вместе с тем ревностным последователем Ислама и был потом третьим преемником пророка. Еще прежде приобрел Мухаммед для себя и Ислама своего будущего первого преемника ЭльАтика, по прозванию АбуБекр, который во все время его общественной деятельности был его главной опорой. АбуБекр, которого отношение к Мухаммеду можно сравнить с отношением Меланхтона к Лютеру, был человек кроткий, мягкий, невозмутимо спокойный, сговорчивый в вопросах чисто практических и непоколебимо твердый в главном деле.
Отвергнутый своею родней, Мухаммед стал пропове дывать публично. Его проповедь, в особенности его нападения на национальных идолов, служивших связью племен и санкцией торговых перемирий, была неприятна для корейшитской знати и могла казаться ей опасной. Но долгое время Мухаммеда не трогали, боясь муждоусобий, ибо дом Хашимов, хотя отверг его проповедь, не отказался, однако, от обязанностей родства; особенно же ревностным защитником его был всеми уважаемый в Мекке дядя его АбуТалиб, который не верил в его посланничество, но был сильно привязан к нему лично.
За первые годы Мухаммедовой проповеди насчитывают 43 последователя Ислама, большей частью из бедняков и рабов. Эти последние, естественно, стали изза Мухаммеда подвергаться всяческим насилиям от своих господ. Тогда богатый АбуБекр употребил значительную часть своего состояния на выкуп этих рабов-мусульман; те же, которых господа не соглашались уступить, получили от Мухаммеда, по совету того же АбуБекра, разрешение отречься наружно от нового пророка, сохраняя в сердце веру в Ислам.
Обращения в Ислам продолжались понемногу (хотя и не ежедневно, как говорит арабский летописец), каждый новый прозелит давал повод для новых преследований. На этой первичной стадии своего развития Ислам, еще не организованный и не принявший никакой твердой формы, являлся главным образом, как общая противоположность единобожия идолопоклонству, и от прежнего ханифизма отличало не содержанием своим, а только тем, что имел личного представителя, личного посредника между Аллахом и людьми. В таком неопределившемся внутреннем состоянии и при обострившейся внешней вражде с идолопок лонниками, Мухаммед и его последователи, естественно, чувствовали себя солидарными со всеми монотеистами и в особенности с христианами, которых религия не была связана с национальностью. К этому времени относятся, по всей вероятности, те места Корана, в которых Мухаммед не только с уважением, но и с благоговением говорит о Христе и Его Матери. Так, в Суре V (Стол) читаем: "после пророков Мы послали Марию и Иисуса, чтобы подтвердить Пятикнижие. Мы дали ему Евангелие, которое есть светоч веры и печать истины древних писаний. Эта книга просвещает и наставляет боящихся Господа".
Сура XI (Мария) специально восхваляет Пресв.Деву: "прославляй Марию в Коране, проставляй день, когда она удалилась от семейства своего к Востоку".
"Пой хвалу Марии, сохранившей девство свое неприкосновенным. Мы вдохнули в нее Духа Нашего. Она Сын Ее были дивом вселенной" (Сура XXI, Пророки).
"Иисус, сын Марии, есть посланник Всевышнего и Слово Его. Бог ниспослал Его в Марию. Он дыхание Божие" (Сура IV, Женщины).
В той же IV Суре Мухаммед утверждает, что Иисус не был умерщвлен, а прямо взят на небо, и в день всеобщего воскресения будет свидетельствовать против недостойных иудеев и христиан. Таким образом представление Мухаммеда о Христе соединяет две противоположные идеи, воспринятые им от различных христианских сект и ничем не связанные между собой. Вместе с эвионитами (иудействующими христианами) Мухаммед признает Христа за великого пророка в ряду других пророков, и вместе с гностиками докетами видит в Нем особое небесное существо, не подлежащее даже закону смерти.
При таком отношении Мухаммеда к христианству неудивительно, что некоторые его последователи, когда усилились гонения, решили искать убежища в той христианской стране, которая и этнографически, и политически стояла всего ближе к арабам Мекки, именно в Абиссинии. В 615 году 11 мусульман отправились через Красное море под покровительство негуса Аксумского. Положение Мухаммеда в Мекке от этого не улучшилось, и в минуту душевного упадка он решился идти на сделку и попытаться примирить истину единобожия с языческим культом его родины. Ведь "люди писания" все признают, кроме единого Бога, высшие существа, называемые ангелами. Христиане сверх того считают своего пророка Сыном Божиим и воздают религиозное почитание Его Матери и множеству духов умерших святых: нельзя ли признать и национальные божества арабовидолопоклонников за чтото среднее между Богом и людьми, за ангелов Аллаха и ходатаев перед Ним? Вдохновленный этой мыслью, которую он потом признал за внушение сатаны, Мухаммед произнес однажды около Каабы следующее изречение: "Думали ли вы, как должно, об Аллат, и Узза, и Манат, о третьей между ними? Воистину это небесные лебеди, воистину можно положиться на их ходатайство". Аллат, Узза и Манат были женские божества из наиболее чтимых арабами Мекканцы, враждовавшие против Мухаммеда не за его поклонение Аллаху (который тоже имел свое место в Каабе), а за его нападение на прочих богов, с радостью приветствовали перемену в его настроении и, собравшись вокруг него, слушали все, что он далее говорил; а когда он закончил свою проповедь возгласом: "Итак преклонитесь перед Аллахом и служите Ему!" все присутствовавшие пали на колени и благословляли имя Аллаха. Молва о примирении между Мухаммедом и корейпштами дошла до мусульман, поселившихся в Абиссинии, и побудила их вернуться на родину. Но когда они возвратились, то положение дел опять переменилось. Архангел Гавриил, или собственная coвесть Мухаммеда, заставил его отречься от допущенной сделки. Убедившись, что она была внушена ему сатаной, он на том же месте у Каабы провозгласил свое отречение "Думали ли вы, как должно об Аллат, и Узза, и Maнaт о третьей между ними? Как? У вас самих было бы мужеское потомство, а у НегоЧАллаха) только женское. Вот был бы неподобающий дележ!" Впоследствии Мухаммед так говорил об этом случае:
"Чуть было неверные не заставили тебя (говорит Аллах Мухаммеду) покинуть Наше учение и выдумат нечто другое от Нашего имени. Уступчивостью своею купил бы дружбу их. Когда бы Мы не утвердили сердце твое, близок ты был, близок к тому, чтобы исполнить желание их. Если бы последовал ты им, немощь жизни и смерти испытал бы ты и гнева Нашего не избежал бы ты" (Сура ХУЛ, 7678).
Разумеется, разочарование мекканцев вследствие этого отречения усилило преследования против мусульман В 617 году последовало второе, более обширное переселение в Абиссинию: туда отправилось 83 мужчины и 18 женщин, во главе переселенцев был Осман со своей женой, дочерью Мухаммеда. Корейшиты потребовали от негуса их выдачи, но получили отказ. Большая часть этих переселенцев впоследствии вернулась обратно.
Чтобы отнять у Мухаммеда последнюю опору, корей шиты обратились к АбуТалибу, требуя, чтобы он обра зумил своего племянника. На увещания дяди Мухаммед отвечал: "Если бы они давали мне солнце в правую руку и месяц в левую с тем, чтобы я оставил это дело прежде, чем Бог даст ему победу или я погибну за него, не оставил бы его". Сказавши это, он хотел уйти, но АбуТалиб удержал его, говоря: "Проповедуй все, что хочешь, сын брата моего! Я ни за что никогда не покину тебя".
Однажды Мухаммед сидел на площади, недалеко от Каабы. Один из главных противников Ислама между корейшитской знатью, прозванный мусульманами Абу-Джахль, т.е. отец невежества, подошел к нему и стал осыпать его насмешками и ругательствами. Мухаммед не отвечал ни слова. В это время дядя его Хамза, не принадлежавший к мусульманам, человек огромного роста и силы, возвращался с охоты. Не стерпевши обиды племяннику, он подбежал к АбуДжахлю и, ударив его луком по лицу, так что потекла кровь, закричал: "Ты смеешь ругаться ему, когда и я той же веры и исповедую то же, что и он исповедует. Возврати мне мой удар, если смеешь!" Тот не решился на единоборство, а Хамза не решился взять назад своего заявления и сделался с тех пор ревностным мусульманином. Около этого же времени обратился в Ислам Омар ИбнХаттаб, будущий халиф, покоритель Египта и Сирии.